В субботу на главной площади поселка появилась надувная конструкция из синего полиэтилена. На табличке было пояснение: «Пройди тест и поступи на работу в Google». Тестирование стоило сто рублей.
Я заинтересовался, подошел к фанерной будке рядом с конструкцией и заглянул в окошечко. Там сидел бородатый мужичок лет сорока. Он напряженно всматривался в экран тонкого ноутбука.
– Здрасте!
– Вам кого? – спросил мужичок.
– Билеты у вас покупать?
– Нет, не у нас. В здании поселковой администрации, на первом этаже.
– А потом к вам, да? Или сразу в надувную штуку подходить?
– Да, сразу надувную. А оплачивать – там.
– А скажите, вы настоящий Google или аттракцион какой-то?
Мужичок сделал ладонью скребущий жест, которым в Корее подзывают собак. Я сильнее прильнул к окошечку.

В маршрутке было тепло, я задремал и очутился в автобусе с космонавтами. Космонавтов было трое: они метались, хватались за головы и плакали. Из высокой узкой колонки звучала надрывная музыка. Мне показалось, что это была композиция «Forward Momentum», еще клип такой есть, где отец с дочерью улетели на Луну, а мать с дедом остались на Земле. В конце салона стояла девушка, изображая что-то вроде кучевых облаков в стиле ритмической пластики. Вероятно, эмоции связаны с течением времени: в корабле пройдет год, а на Земле сменятся века. Космонавты только что попрощались с семьями, поэтому им выделили девушку-психолога с навыками танца.

Пару раз за лето выдаются такие вечера, когда все вроде бы хорошо, но появляется ощущение, что кто-то уехал. Тот, к кому я привык за жаркое лето. Уехал, ушел только что через поле к автобусу, вечером, через августовское пекло.
Вот мы прощались, а потом слилась фигура с травой и деревьями вдалеке, не видно, машет или уже не оборачивается? Не оборачивайся, если решил, и мне так легче.
Когда вернусь в дом, будет темновато. Из-за солнца вечернего, что глаза засветило, или из-за того, что уехал кто-то. Надо готовить уже, хотя на кухне и нож не нож, плита не плита, даже морковка какая-то грязная и надменная. Все какое-то чужое.
Зайдет солнце и все наладится: включим лампочку над столом, чай будем пить, разговаривать, а потом пойду на улицу курить и буду курить, хотя никогда не курил (и не собирался), но зачем-то мне надо расхаживать туда–сюда? Жду, пожалуй, что вернется он, друг мой, или я сам, или тот, к кому привык за лето.
Иди сюда, возвращайся. Здесь чай и разговоры, а там выпала роса, потемнели деревья, а кошки на заборах сидят каменными буханками. Не надо тебе никуда, ни к автобусу, ни провожать, ни теряться в траве. На улице прохладно, а дома тепло, и лампа горит, все читают или смеются. Вернешься – и сам выбирай, где тебе лучше: возле веранды, или там, вместе со всеми. Ходи со мной туда и сюда, чтобы не надоело.

– Не приобрести ли нам сушилок всяких разных? – сказала как-то тетка.
На следующий день я зашел в хозяйственный магазин. Сушилка для одежды – это такая проволочная конструкция с откидными крыльями. Если раскорячить на всю ширину, можно осушить около двадцати погонных метров ткани (так было написано на рекламной бирке).
Возле прилавка девушки обсуждали сериал:
– Мать ей говорила: учись, учись, учись, а она раз – и одержимая. Вселился в неё этот, значит, покажите вон ту кастрюльку, пожалуйста, на мать кидается.
Я приобрел сушилку и пошел домой. Некоторые бабки заинтересованно посматривали.
– Можно сказать, профессиональная, – бормотал я. – Двадцать метров.
Есть в сушилках что-то отвратительное, как и в некоторых других бытовых вещах. Я не люблю огромные алюминиевые кастрюли, поддоны для плиты, ковши… Большие такие ковши, которыми зачерпывают из баков плесневелые грузди, перекладывают в мешки, чтобы унести на помойку, вместе с мокрым и гнилым бельем, забытым в обширных тазах по причине внезапного пьянства.

Там на тёмном на дне души несчастной
Спит поверженный зверь.
Бой неравный, но небеса согласны,
И распахнута дверь.

(с) “Кукрыниксы”

В юности я как-то увлекся конторским делом. Мне нравилось пробивать в бумаге дырки с помощью дырокола, ставить печати и штампы, использовать скоросшиватель, писать приказы чернилами, заводить дела. Родители были далеко, в другой стране. Им нельзя было позвонить. Сестру они взяли с собой. Через полгода сестра вернется, но не домой, а в город Н., – в нашей школе не было старших классов.
Я выклянчил у тетки (она еще работала) десяток картонных папок, пачку желтоватой бумаги в жирную линейку, а также несколько видов медицинских бланков. Меня увлекало волшебство, с каким бумага превращается в документ: всего-то надо изложить факты злоупотреблений, скрепить подписью и печатью, поставить пару штампов о надлежащем уровне секретности, подшить в папку и бросить в ящик стола. Когда в столе лежит дело, где перечислены все грехи тетки, включая воровство канцелярских принадлежностей из муниципального медучреждения, ощущаешь себя властителем судеб. Я сидел, посмеивался, выдвигал и задвигал ящик, перелистывал дело, качал головой, вздыхал.
– Что же нам с вами делать, Мария Сергеевна? – бормотал я.

Если посмотреть из воображаемого вертолета, можно разглядеть в центре поселка невысокую сцену. Вокруг стоят сельчане. Ближе к краю – небольшие черточки прилавков, где продают мед, мороженое и ковры.
Коврами в поселке заправляет предприниматель Толя, его магазин находится на втором этаже облезлого особнячка из красного кирпича. По праздникам Толя продает ковры выездным способом.
На сцене размещен большой шар из серого картона, в него заходят обрезки разноцветных шлангов. Лектор рассказывает научные вещи:
– Мы тоже внутри сферического объема. Представьте черную зеркальную поверхность, на которой много таких шаров. В каждом своя вселенная.
После лектора на сцену вылезли норвежцы: вокалистка в черном платье с бретельками, два лохмача с длинными гитарами, барабанщик с обнаженным торсом.
– “Мое имя Безмолвие”! – выкрикнул распорядитель мероприятия. – Исполняют гости из далекой норвежчины.

На меня смотрела лошадь.
Прислонялась губами к стеклу и водила нижней челюстью, будто просила чего-то. Я зачерпнул из солонки горсть соли, выставил руку в форточку и разжал ладонь.
Лошадь довольно зафыркала.
Еще два черных коня под траурной сетью тянули платформу с гусеницей Мордаблой.
Повозку сопровождали односельчане. Трех лошадей запрягают для веселых мероприятий, а двух – для грустных, например похорон или проката Мордаблы. Тогда одна лошадь гуляет сама по себе и заглядывает в окна.
Я подставил табуретку, высунулся и крикнул:
– Опять вы Мордаблу поволокли?!