Истории

Наше кафе работает до двенадцати ночи, и не было такого ни разу, чтобы пришел в половину и тебе сказали, что кухня выключена. Чеки тоже пропечатывают, даже итоговую сумму, а значит, официанты скидки не присваивают. У Ивана Петровича в городе сеть кофеен, вот и у нас в сельпо бизнес наладил.
Нам давно не хватало места, в котором мы сидели бы себе по утрам, пока все остальные работают, пили чаек с коньяком, обсуждали оторванные от жизни проблемы.
– Чего там с пространствами Калаби-Яу, наматываются ли на них струны как положено или уже не наматываются, а просто сверху садятся как банковские резинки на пачки банкнот? – спросил я у Норы. – Что папа говорит?
Папа у Норы ученый на пенсии и говорит много интересного.

Я прочитал в Интернете, что по всей стране наблюдается северное сияние. Такой новости не было со времен Челябинского метеорита. Утренняя Лента.ру с ядерными взрывами на Марсе сразу как-то поблекла. Ночью я вышел в огород – на небе ничего не было, но посреди заснеженных грядок сидел человек. Посветил фонариком – старый, на лице морщины, одежда сильно изношена, местами даже прорвана.
– Добрый вечер, – сказал я.
Старик посмотрел на меня, затем как-то тоскливо перевел взгляд на небо и что-то сказал короткое, вроде бы «мурло».
Рот у человека был страшный: темная щель с парой поблескивающих зубов. Я поежился и тоже посмотрел вверх: пара дохлых звезд и обычная небесная муть.
– Мурло? – переспросил я.

Я проснулся посреди ночи и вспомнил про тухлый суп в холодильнике.
Он стоял там месяц, я всё обещал съесть, но как-то забывал. Страшно было даже смотреть под крышку, но тетка заглянула и устроила такой скандал, какого не было уже лет пять. Я поклялся выкинуть суп немедленно и опять забыл. До утра надо избавиться от супа, иначе тетка меня уничтожит.
Я прокрался на кухню, открыл холодильник и посмотрел на кастрюлю. Стояла она какая-то цельная, правильная, словно и не было внутри сгнившей курицы и разумных уже макарон.
Я надел на руки сверхпрочные пакеты для выпечки и осторожно вытянул немного пованивающий этот биореактор наружу. Сразу отнесу на мусорку, целиком. Кастрюля очень старая, в одном месте даже проржавевшая, в любой день потечет. Надо избавляться от старых вещей, если даже суп в них протухает, выделяет поди окислы какие-нибудь ядовитые, убивает нас всех незаметно.

Недавно я провел на чердак отопление, теперь можно не только летом сидеть, но и в остальные времена года.
– Что делать будем? – спросила Нора.
– Мы же договорились обсуждать здесь ненужные события и явления, такие, о которых мало кто говорит из-за бытового равнодушия.
– А, точно, я уже забыла.
Проблематика ненужных явлений заключалась в том, что большинство думает, будто все интересные вещи придумывают там, где цивилизация, где люди какие-то особенные, короче, в богемных слоях Москвы и Петербурга. Я и сам так всегда считал, а потом мне надоело. Я описал Норе перспективы бытия без оглядки. Девушка воодушевилась, но последний раз на чердаке мы заседали в октябре, и с тех пор все позабыла. Сейчас, стало быть, вспомнила.
– Предлагай тему, – сказала Нора.

– Хорошо еще хватило ума не спрашивать изопропиловый спирт в аптеке, – сказала Нора.
– И обойтись вместо сухого льда обыкновенной сосулькой.
– Сейчас придем, ты детектор аккуратненько положишь в печь и сожжешь.
– Хорошо.
– Главные треки – они в голове, Лягушкин. Ни господин Бубцов, ни даже сам Бубырников не могут запретить.
– Тише ты. Не произноси такие фамилии.
Я оглянулся.
– А паранойи не надо. Ты ничего не сделал, ну собрал детектор элементарных частиц. Кто знал, что нельзя собирать? Ролик из ЦЕРН-а тогда еще не был запрещен. Указание Бубцова обратного действия не имеет.

Я шел в магазин за лампочками, когда зазвонил мобильный телефон. Номер был незнакомым.
– Алло! – сказал я.
– Здравствуйте. Меня зовут Рональд Джонг, я заблудился в вашем лесу, помогите.
Я удивился и обрадовался. Не каждый день автор старинного архиватора под MS-DOS плутает неподалеку.
– В каком лесу? Вышку сотовой связи видите?
– Да-да, рядом с факинг вышкой. Только не знаю, в какую сторону идти.
– Ждите двадцать минут.
Я бросился домой, надел валенки, старую советскую шубу из пластика, кинул в котомку ломоть сыра, две бутылки водки и побежал в лес.
Рональд Джонг стоял под вышкой с ноутбуком на плече и дрожал от холода.

Утром я пришел к зданию Администрации по вызову. У меня болело ухо, но в поликлинике сказали, что уровень повестки слишком высок, чтобы получить освобождение.
– Я глохну или что?
– Перепонка уже не эластична.
– Почему так рано эластичность кончилась?
Врачиха ничего не ответила, только махнула в окно, за которым виднелся двор мастерской церемониальной геометрии. Там собирали гробы и обтачивали обелиски.

В электричке было холодно. Я дрожал и бездумно пялился в окно, слушая беседы попутчиков. Говорили про инфляцию и скорые заморозки, но один разговор был странным: человек в вязаной шапочке что-то втолковывал теткам колхозного вида.
– Ваши рингтоны – говно, вы сами этого не понимаете!
– Телефон позвонил, что такого?
– Мелодию поменяйте, вот что! Тычете в общественных местах. Ставь на вибру, если вкуса нет.
– Вкуса нет, надо же! У тебя-то, есть вкус?
– У меня есть вкус. Приятная музыка, мелодичная, тихая, гармоничная. Как в хлеву родились.

Нора попросила выкупить нож. Она давно уже говорила, что скоро мне идти за ножом, но я отмалчивался, мрачно наблюдая за новыми наклейками. Нора участвует в акции нашего магазина – собери девяносто “штучек” и получи фирменный нож. Одну дают при покупке на такую-то сумму. Нора сама в магазин ходила всю весну и лето, так как родственники у нее тормозные – купят, а наклейку не стребуют.
– Продавщицы рады наклейку зажилить, – говаривала Нора.
– Зачем им? – спрашивал я.
– А вот ты купил товар, а наклейку не взял. Продавщица её себе берет, потом нож получает.
Вокруг ножей царят злоупотребления.

За окном веранды – дождь. Как зарядил три дня назад, так и не останавливается. Утихнет чуть и снова льет. В траве земли уже не видать, всю ее куда-то смыло, коричневая глина повылезла, наползает на дом, на забор, на всех нас наползает, скоро уже провалимся куда-нибудь и утонем, если солнце не выйдет в ближайшие день-два.
– Печенье всегда было, – сказала Нора. – В любую годину.
Не может поэт даже случайно не каркать, никак не может. Употребит какую-нибудь «годину», хотя и с обычными-то словами тошно.
– Лишь бы хуже не было.

Поезд именно следовал, а не ехал – разница понятна, когда приспособишься к железнодорожной обстановке: коричневатому купе, столику, желтым лампам на потолке, своему отражению в зеркале двери. Я помахал рукой, и копия ответила взаимностью. Вошла проводник с подносом: чай в мельхиоровом подстаканнике, стеклянная ваза с конфетами и печеньем, лимон на отдельном блюдце, даже рюмка с чем-то коричневым. Я отметил, что проводник похожа на Джулианну Маргулис в сериале про юристов.
– Угощайтесь! Сказали оплату не брать.

Нора достала две новенькие десятки и вставила снеговику вместо глаз. Мне не очень понравилась идея с монетами.
– Деньги кладут на глаза усопших, чтобы птицы не выклевывали.
– Я хочу повысить свои шансы, – сказала Нора.
Утром мы поспорили, сколько простоит снеговик. Я утверждал, что до вечера дотянет, а Нора ванговала скорый конец.

Тетка сосредоточенно рубила капусту.
Еще кочанов двадцать надо порезать, чтобы семья не голодала зимой: я и она.
Я тихо сел на табуретку в углу и стал смотреть в окно.
– Снег идет, – сказал я.
– Ой! – сказала тетка. – Напугал-то как!
Тетка открыла холодильник, достала бутылку водки и немного отлила себе в стаканчик.
– Это чего? – спросил я.

На веранду залетела синица. Побилась об стены и вылетела прочь.
– Кто-то умрет! Кто-то умрет! – запричитала тетка.
Потом села в угол и уставилась на меня.
Наберите в Интернете, там все написано. Девушки на порталах однозначно предрекают смерть. Одна девушка пишет, у нее такое было, а потом папа умер. У другой брат. У третьей – двоюродная сестра. Люди умирают из-за птиц.
– Птица в доме была, – сказала тетка.

Вчера я купил печенье.
На каждом прямоугольнике кулинары выдавили по солнцу, а у каждого солнца по две руки. Руки упираются в стены, будто светило раздвигает тьму.
Я помню печенье только по детству, как-то незаметно переходил на все более и более тяжелые продукты, пока совсем не потерялся.
Деревья за ночь покрылись льдом, скоро выпадет снег, то да се. Ноябрь – самый незатасканный месяц.
Еще я купил новую кисточку. Пришел в канцелярский магазин и удивился, обычно там все бытовое – поганый пластилин, плохие краски, дешевая бумага, самое-самое некачественное, и вдруг – лежит прекрасная кисть за пятьсот рублей. Я встал как вкопанный, даже голова закружилась.