Истории

Я грыз сушеную рыбу и слушал радио.
Начиналась моя любимая передача «Бытовой Советник», где ведущий учил неопытных слушателей жизненной смекалке.
– Добрый вечер, мой нож плохо режет колбасу.
– Давайте разберемся, как и чем вы режете продукт?
– Режу ножом прямо через пластиковую упаковку. Мне так удобнее. Но дело в том, что помимо верхнего слоя – трубы из полиэтилена, есть еще и внутренний, прилегающий непосредственно к мясу. Оба этих слоя очень трудно прорезать.
– Вам нужно заточить нож обыкновенным оселком.
– Оселок? А что это такое?
– Оселок – это брусок из шершавого ноздреватого камня. Служит для заточки режущего инструмента. Сначала водите по левой стороне, а потом по правой.
– Спасибо, я сделаю по вашему совету.

Неделю назад пришла тетка и положила на стол четыре билета.
– Надо слетать к дальним родственникам в Красноярск. Билеты туда и обратно. Посмотри, то взяла или не то.
Я посмотрел, но ничего не понял, так как никогда на самолетах не летал.
На следующий день мы поехали в город, в аэропорт. Я с любопытством разглядывал горожан. Время было раннее, люди спешили на работу. Вот девушка неловко заскочила в маршрутку, ударившись головой. Мужик прищемил пальцы сдвижной дверью. Дедушка не успел закрыть и чуть не выпал на ходу. Что-то будет с самолетом.
Кое-как мы добрались до аэропорта.
– Борт хороший, – сказала девушка в регистратуре. – Полетите с комфортом.

– По радио сказали – Гольфстрим исчез, – сообщила тетка. – В Германии второй год по ночам морозы, а снег высотой в десять сантиметров и не тает.
– Я не любил Гольфстрим, – сказал я.
За окном был нарисован забор и все та же калитка. Оторвать ее, что ли? Сделать ворота с перекладиной в метр тридцать, чтобы кланялись, собаки. Приходят пылесос продать – и кланяются, приходят на выборы агитировать – кланяются.
Я встал.
– Что ты? – спросила тетка.
– Поработать хочу.
– Может, посидишь? Сейчас вот чайку свежего разогрею, принцессу вот эту вот, как она?.. Запамятовала. Когни Графита. Или Кокни Графита.
– Кокни Графита, – обрадовался я.
– Пачку я выбросила, ну-ка, покопайся в мусорном ведре, найдешь, не?

Нора и я пили на веранде чай. Из угла бормотало радио. Я рассматривал на синенькой клеенке некрасивые бледные розы и раздумывал о том, что будет, если сюда бухнется нейтрино.
– Алло, академия наук? Мою клеенку пробила частица. Вы в Байкал шары погружаете, а я на обычную клеенку принял.
– Не покидайте линию! – закричит голос в трубке. – Я приглашу специалиста!
Я услышу отдаленные голоса: «… срочно Ведерникова сюда… номер, определите номер… возможно – нейтрино. Да, нейтрино. Ведерникова».
Прилетят сюда на вертолете, вырежут из стола кусок, а Ведерников даст мне значок со своего пиджака, синий такой, с буквами «А» и «Н».

Две трети вагона занимает роскошная комната, где я вынужден жить. В окно выглядывать запрещается, да и невозможно: окна наглухо зашторены, а снаружи видны полки и занавесочки – фотографии приклеены к стеклу для пущей маскировки. Я могу включить на экране вид с наружных камер, но последнее время предпочитаю никуда не смотреть и ни о чем не думать.
Оставшаяся треть вагона – ванная, туалет и комната специальной связи, в которой всегда сидит офицер-советник. Во втором вагоне живут десять хмурых спецназовцев и обслуживающий персонал – интендант, прачка, повар, техники и прочие нужные люди. Там же находится склад продовольствия, боеприпасов и всего остального, что может понадобиться в бесконечном пути.

Сегодня всем работникам завода выдали специальную утилиту. В трехдневный срок обязаны применить, иначе сделают по административной линии – с насилием и неприятностями.
Я сидел на кухне, разглядывая черную картонную коробочку с одноразовым флакончиком. Утилиту капают в нос, обязательно в левую ноздрю, чтобы сотрудникам контроля потом не делать двойной работы.
Тетка уже капнула, сидит недовольная – плохо в неё капли прошли, очень плохо. Ведет её набок, на левую сторону.
– Так капнула в какую?
– В какую?
– В левую. Вот и ведет туда. Может, всех ведет.
– Ну, вот капни, поведет тебя или нет?
Я презрительно посмотрел на флакончик. Может, не капать? Или не лезть на рожон? Пришлют бланк, а потом документы оформят. Точнее, оформят документы и передадут, не знаю, куда они их там передают. Возможно, пересылают. Запечатают в коричневый конверт представление, оно и пойдет по чиновничьим жерновам, усугубляя вину.

Проходя мимо гаражей, я услышал громкие удары. Знакомый автолюбитель Саша бил по жестяному тазу деревянной колотушкой. Левую ногу автолюбитель отгибал назад, словно пытался лягнуть кого-то невидимого.
– Что случилось?! – крикнул я.
Саша перестал стучать и спросил:
– Тебе уже вмонтировали чип в голову?
– Какой чип?
– Государство монтирует чипы в головы! Вот сюда.
Саша ударил себя колотушкой по черепу и упал. Я испугался и пошел домой.

– Для чего мы живем? – спросила Нора.
Норе надо задаваться такими вопросами, потому что она поэт. Поэтам надо задаваться. И мне желательно, но я уже понял, что тут надо смотреть, как и что. Либо проснемся в другом мире, где станет ясно, почему мы были в этом, либо опять начнем расти, тренировать голову, чтобы рано или поздно недоумевать.
– Есть популярная точка зрения, что живем мы ни для чего, а приобрели умение думать об этом случайно, в результате превращения из обезьян. Но никто не доказал, что собаки просто ждут конца, ничего не спрашивая у себя там, в голове. Мы ждем не просто, а тяжело.
– Мне кажется, – сказала Нора, – что тяжесть ожидания специально навязана, а значит и соответствующий ум выдан в качестве оборудования. Потом его попросят сдать.

Сегодня утром произошло инопланетное вторжение.
Никто ничего не говорил, только перешептывались, да странно на меня поглядывали. Я сначала не понимал, считал вторжение внешним по отношению к себе, но к вечеру сообразил, что вторгся именно я. Люди недовольны и возбуждены. Возможно, сейчас урежут зарплаты или социальные права. Как не урезать, если бюджет трещит по швам? Лучше получать меньше, но постоянно, чем больше, но иногда.
Я подошел к зеркалу, а там вместо головы – шлем. Шлем был великоват, но когда свободнее – нигде и ничего не давит. Я проверил бластер, установил на полную мощность регулятор боевого заряда… Вышел на улицу.

Вчера вечером я включил телевизор и прилег на диван. Там показывали приключения людей, попавших в сложные жизненные ситуации. Например, повариха из банка копировала диски с какой-то там бухгалтерией, а когда накрыли оперативники – в подвале нашли кессон с борщом. Следствие установило, что женщина готовилась к атомной войне.
Я взял телевизионный пульт и нажал на все кнопочки одновременно. Экран погас, а затем снова осветился, показав упыря в рогатой каске. Упырь мерно двигал руками, словно выгребал картошку из невидимого ларя. Я сделал громче звук и взял из вазочки черную конфету «Марсианка». Сейчас что-то показывать будут, чего раньше не показывали.

Я сидел на веранде и пил чай, когда увидел Нору, медленно бредущую по улице. Я помахал рукой и поэтесса, пройдя по душевной инерции еще пятьдесят метров, свернула к калитке. Я усадил Нору на табуретку и налил свежего чаю. Подал вязанку бубликов. Пододвинул корзинку со сладкими сухарями. Нора смотрела тоскливо и заплаканно, а потом заговорила.
– Не могу я больше работать в банке.
Я помалкивал, так как сама найдет нужные слова и выдаст все необходимые сведения о своей печали. Тем более, что я и не слыхал о том, что Нора устроилась в банк. Какой у нас банк?

В путь позвал мобильный телефон – как забуду его отключить, так что-то случается.
Я оделся, взял светодиодный фонарик, сумку с термосом и отправился на место происшествия. Идти надо было за Гнилой лес, к оврагу номер четыре. У меня есть карта советских мелиораторов, там все помечено – овраг такой-то, ложбина такая-то, здесь трактор затоплен, тут ферма была, там пшеницу сеяли, правее, например, ячмень… Сейчас-то ничего не сеют, да и ферм никаких нет, мы же не Китай.
Возле оврага собралась небольшая толпа: специалисты с мясомолокозавода, односельчане. Действительно, работал какой-то голографический куб – внутри объемного изображения бежали текстовые строки. Я подошел к голограмме и посветил в иллюзорное нутро фонариком. Свет пронзил изображение и попал на специалиста с мясомолокозавода.
– Ой!
Я посветил на специалиста основательнее, чтобы понять, почему тот ойкнул.

Однажды я пошел в лес за сосновыми ветками, но не для того, чтобы разбрасывать перед гробом умершей селянки, а для теткиной вазы из горного хрусталя. Раз в год я хожу за новыми ветками, а старые выбрасываю – так рекомендует феншуй.
– Чтобы на ветках шишечки были, – предупредила тетка. – Без шишек не приходи. Позвоню в столярку, чтобы стружек тебе натесали, а гвозди и у самой найдутся.
Тетка у меня дура – замыслит на копейку, а скажет на миллион. Когда помрет, дом мне перейдет, вот и бесится.
Долго ли, коротко – вот я в лесу. Километр прошел, другой одолел, пора назад возвращаться. Если мы посмотрим в корзинку – там уже достаточно веток с шишками всем видов и размеров: сосновые и еловые, круглые и продолговатые.
Вдруг вижу – избушка. Приземистая, крыша мхом обросла, в окошке свет горит. Через десять минут я уже внутри (опущу разговор с бабкой, предложение попить воды, помочь переставить шкаф из одного угла в другой).

Услышал, что Таймс-сквер в Нью-Йорке центр вселенной, самое посещаемое место в мире.
Посмотрел фотографии – сквер оказался перекрестком с высокими зданиями по сторонам. Этот небольшой кусочек красоты из стекла и бетона я тысячу раз видел в фильмах, большего нашей цивилизации предложить нечего.
Разумеется, я давно понимал, что первую четверть жизни нам специально рассказывают о мощных машинах, могучих пароходах, серебиристых самолетах, красивых домах, оберегая нежную психику от суровой правды – в настоящем будущего очень мало, а путь к выставочным образцам зол и вонюч. Я представил, как приехал на Таймс-сквер, полюбовался, а потом сел в облезлый вагон метро и полтора часа громыхал по уродливым улицам в снятую наспех конуру с картоном вместо стекол. В бытовой плоскости все красоты мира собраны из того же кирпича, что и котельная за углом.
Так и галактика подведет. Продеремся через пыль и газы, преодолеем раздирающую гравитацию, сядем на стальную планету (столицу Галактической Империи), а там от золотой какой-нибудь вавилонской башни до конуры ехать неделю. Должно быть, туристов проще утилизировать. Посмотрел, полюбовался – подъезжает машина с механикой, как в разделочной камере из сериала Лекс – печень в один мешочек, почки в другой, а требуху в кольцо.
Уровень цивилизации, таким образом, прямо пропорционален расстоянию от ночлега до центра. Сейчас и дома так строят – лифт в небоскребе донесет за две минуты, а что полдня искал стоянку, бродил целый час по цоколю, и потратил еще полчаса на этаже – никому дела нет.
Цивилизация – это когда нас много, когда мы уплотняемся и карабкаемся на высотные насесты, чтобы кукарекать оттуда в интернет.

– Пакет дать? – спросила продавщица.
Я задумался над странным предложением (у ведерка была удобная ручка), но значения не придал. Вышел из магазина и отправился домой, размышляя над чудным словом «повидло». У меня есть любимые слова, нелюбимые и все прочие. Повидло ни к одной из этих категорий не принадлежало. Слово мне не нравилось, но было хорошим, как вальс в японском мультфильме про шагающий замок.
Навстречу попадались люди и смотрели на ведерко. Бабушки точно глядят не для того, чтобы скрыть улыбку, а из любопытства – что такое, где дают? Остальные пялились снисходительно – надо же, попал! Будто я ведро говна несу, а не повидла.