Детектор

– Хорошо еще хватило ума не спрашивать изопропиловый спирт в аптеке, – сказала Нора.
– И обойтись вместо сухого льда обыкновенной сосулькой.
– Сейчас придем, ты детектор аккуратненько положишь в печь и сожжешь.
– Хорошо.
– Главные треки – они в голове, Лягушкин. Ни господин Бубцов, ни даже сам Бубырников не могут запретить.
– Тише ты. Не произноси такие фамилии.
Я оглянулся.
– А паранойи не надо. Ты ничего не сделал, ну собрал детектор элементарных частиц. Кто знал, что нельзя собирать? Ролик из ЦЕРН-а тогда еще не был запрещен. Указание Бубцова обратного действия не имеет.
– Я не понимаю, почему частицы-то ограничили. Из них мир состоит.
– Это новость для господина Бубырникова.
– Да тише ты! – зашипел я.
– Помню, стояла перед запотевшим окном на кухне, и вдруг вижу какие-то полоски. Они прямо на стекле возникали.
– Те полоски, что ты видела – они другой природы. Хотя, если дома тепло, а на улице холодно, тоже какой-никакой градиент. Но важен именно перенасыщенный пар.
– Вот это им и не нравится. Частицы пережить можно, но пар – дело опасное.
Мы шли по главной улице поселка, и я видел, что прохожие словно пришибленные. Вероятно, многие позавчера собрали детектор и увидели мюоны с позитронами своими собственными глазами, а сегодня, когда на молокозаводе господин Бубцов под руководством Бубырникова собрал коллектив и предупредил о недопустимости таких действий – разочаровались.
Нельзя частицы.
Изопропиловый спирт нельзя. Сухой лед запрещен.
Если надо, сказал Бубцов, сосульки тоже запретим. Будете подловато отколупывать с крыш наших изб – понесете наказание, очень суровое.
Бубырников слов не говорил, только водил глазами по заводчанам и подмечал. Каждый, на кого падал этот душный взгляд, чувствовал страх. Очень важно выявлять тех, у кого лица не слишком покорные.
– Как жить, Нора. Как жить?
– Радуйся, Лягушкин. Не каждому в такую противоречивую эпоху существовать приходилось. Деспотия окрашивает нашу жизнь, делает её интересной.
Сначала я сжег в печке детектор (я сделал его не из аквариума, а на базе прозрачной коробки от торта), а потом мы сели на веранде, разлили вино в бокалы и запустили песню «Мертвый сезон» Гражданской Обороны на ноутбуке.
– Классика, – сказала Нора. – Ты сосульки-то тогда все ночью отбей, а то увидят, что одной нет – напишут донос.
– Да они не додумаются, что я на сосульках делал, а не на сухом льду.
– Ну ладно тогда. Но я бы отбила.
Мы выпили сначала одну бутылку, а потом вторую. Ближе к вечеру поставили восьмибитный музон и немного потанцевали, а еще позже завели «Чертово колесо инженера Ферриса» и стали ползать по полу, извиваясь, как какие-нибудь черви.
– Бесцветный день, потом бессонная ночь! – орал я.
– Я одинок как тень, да вот слезами делу не помочь! – подпевала Нора.
Утром тетка дала нам дрозда:
– Я таким, как вы, идиотам – все бы запретила, это же надо! Устроили попоище, на ровном месте устроили. Ладно бы в пятницу, как все нормальные люди, подошли, предложили: «тетя, пойдем с нами». Чинно бы посидели, поиграли бы в города. Но нет, творческая гниль веселится! А мне говорила Скотобойникова Вера из восьмого дома, дескать, а твой племянничек-то …нутый, и подружка у него сумасшедшая. Я Верке сказала, чтобы за собой лучше следила, но чую – права она была, права.
Мне было неудобно за нашу вечеринку, поэтому я нашел на заднем дворе подходящую сосульку, осторожно снял ее и приклеил на место недостающей, чтобы как-то искупить вину перед мирозданием, теткой и лично господином Бубырниковым. Приклеил и засмеялся, не знаю уж от чего, от злобы или зависти.