Гробофикация

На веранду залетела синица. Побилась об стены и вылетела прочь.
– Кто-то умрет! Кто-то умрет! – запричитала тетка.
Потом села в угол и уставилась на меня.
Наберите в Интернете, там все написано. Девушки на порталах однозначно предрекают смерть. Одна девушка пишет, у нее такое было, а потом папа умер. У другой брат. У третьей – двоюродная сестра. Люди умирают из-за птиц.
– Птица в доме была, – сказала тетка.
– Надо кормушку делать.
– Гроб надо делать, а не кормушку.
Я вышел на огород и отрубил у ближайшей яблони раздвоенный сук. Потом унес в сарай, где с помощью ножа и пилы смастерил большую рогатку. Приладил резинку от старой велосипедной камеры. Сходил к соседу за большим рыболовным саком и два часа провел на грядках, вылавливая воробьев и синиц. Я доставал из мешка птицу, вкладывал в рогатку и выстреливал в открытые форточки соседей. Ни одна птица не ушла мимо.
Наутро у всех заборов стояли гробы.
Тетка ходила от дома к дому и трясла головой. Оказывается, у кого-то кошка запрыгнула в гроб, а это плохо –будет еще один труп. Перед гробом кто-то ходил? Его тоже унесут. Очень много примет с гробами.
– Умер хоть кто-то? – спросил я.
– Пока никто не умер, но умрут.
Цепная реакция – чем больше гробов, тем больше вокруг них возни и ошибок, а значит и новых смертей.
Я позвонил в похоронную мастерскую и попросил привезти гроб. Тетка воспряла – у нее тоже гроб. Когда у населения много гробов, оно меньше боится – в каждом доме по штуке. На миру и смерть красна – припадок гробофикации в средневековом обществе.
Тетка затащила гроб в дом и поставила на стол.
– Не великоват ли? – спросил я.
Есть примета, если гроб оказался больше покойника – в семье еще кто-то умрет. Еще нельзя спотыкаться, когда несешь гроб. Но если ты насыплешь в гроб пшена, то будешь жить долго. Я сначала хотел купить мешочек для тетки, а потом подумал – да пусть радуется.
Я наделал риса с изюмом, а тетка пошила себе и мне черные ленты с серебристой надписью «от свекрови». Я в детстве думал, что свекровь – это специальный похоронный термин.
Пришла Нора в черном вечернем платье, была она какой-то торжественной и спокойной, хоть в гроб клади.
– А давайте елку нарядим! – предложила поэтесса.
Я принес искусственную елку с чердака, а тетка отдала черную рейтузную ленту. Еще у нас были серебристые белочки на прищепках – получилось очень красиво, достойно Колонного зала Дома союзов, где знали толк в оформлении.
Потом мы негромко включили АББУ. Когда заиграла песня «Победитель получает всё», нам стало как-то легко, спокойно и возвышенно. Все у нас было – гроб, ленты, печаль.
Мы с Норой сделали большой клюв из картона и приклеили к черной шапочке. Я нашел старую шубу, завернулся в нее, надел клюв и вышел на улицу. В каждом доме что-то происходило, иногда грубое и совершенно не тонкое. Какие-то мужики пили водку, кто-то стучал молотком, кто-то варил студень (запах болтался по улице, смешиваясь с дымом – говорят, в восьмом доме жил индус). Я залез в форточку, изображая птицу, ввалился кулем в комнату и пополз. Нора и тетка изображали страх.
– Птица в доме! Птица в доме!
Я клевал рис с изюмом, делал это намеренно неаккуратно, чтобы зерна разлетались по сторонам, а потом залез в гроб и стал шумно возиться:
– Велик ли гроб?
– Велик! Велик! – отвечала Нора.
– Где гроб велик, там труп грядет! – стонала тетя.
Я повалил гроб на пол, он как-то неловко упал, треснув на углу. Мы с Норой схватили тетку за руки и стали изображать что-то вроде старинного танца, когда подступают и отступают назад.
– Осуществляем подход к гробу! Работают все системы! Хоралы, включите церковные хоралы!
Утром я прочитал, что хорал – это монодическое песнопение у католиков. Монодическое! А монады – это что-то вроде гнид, но философского плана.
Тетка раскраснелась и впала в бесовское состояние – содрогалась конечностями и цапала ногтями обшивку гроба, будто проверяя качество. Мы помогали, выкрикивая:
– Хороша ли ткань? Так ли она хороша, как положено?
Нора декламировала:
– Батист! Смертельное тканье – фундамент разложенья полушарий…
Потом мы пришли на кухню, поставили на стол литровую бутылку водки и стали жарить курицу, представляя, что работникам крематория дали слишком много работы.
– Пеки! Пеки ее! Видишь, рак горит? Белым горит рак! А-а-а!
Как потом рассказала Нора, это был самый хороший вечер в ее жизни.
Утром болела голова, и я вышел за шкаликом для опохмелки.
Население стремительно дегробофицировалось – помойка была завалена гробами так, как это бывает с елками после новогодних каникул.
– Я маленький человек, – говорила старуха в сером пальто возле соседнего дома. – Мне немного и надо, просто чтобы положили в гроб и зарыли, но зачем издеваться?
– Так ты же сама и купила!
– Купила, а что делать? Ждать, пока все раскупят?
– Ну и не жалуйся тогда. Радуйся, что еще выпало пожить.
По улице пробежал поп с вытаращенными глазами, следом за ним дурная какая-то собака, а после все стихло. Кое-где желтели цветы из венков, впрочем, один оказался дохлой синицей – кто-то свернул птице голову и выбросил обратно в форточку.