Изгнание Ивана

В магазине, куда я ходил за мороженой треской, мне встретился новенький. Он недавно приехал в наше село. Ходили разные слухи, мол, незнакомец – врач, шофер, токарь, но Вера опознала психолога.
Треска болталась в авоське, а рот мой был открыт все время, пока я общался с Иваном (так звали психолога). Росту в нем было метр семьдесят, лицо худое, волосы соломенного цвета, шея тонкая, как у ощипанной курицы, а общего весу килограмм шестьдесят.
У психолога была коробочка.
– Я люблю счастливых людей, – так сказал Иван.
Кнопка на коробочке тотчас была нажата и магазин оцепенел. Звуковые колебания заставили селян побросать авоськи на пол и выбежать вон.
Мужики бегали от дома к дому, не понимая, чего наливать в стаканы – морс или водку, старухи кидались рябиной, а дети тихо выли, втыкая лица в свежий снег.
Меня тоже трясло.
– Где треска?! – спросила тетя.
– Пошла ты, тетя, на все четыре стороны, – сказал я.
Я считал, что после включения прибора треска нам больше не понадобится. Наступило какое-то другое, иное время. Один мужик говорил, что на Рыбьем пруду взломило лед.
Психолог мерз в болоньевой куртке возле магазина и глупенько улыбался. Он написал несколько книг и за свой счет издал в Москве. Работал в благотворительной организации. Сейчас учился в заочном университете по социальной сфере.
– Меня тревожит социальная составляющая! – заявил мне Иван.
Вера могла опознать психолога и в  неповинном человеке благородной профессии (токарь, шофер, столяр). Мне было жаль Ивана, когда тот отпустил кнопку. Мир сразу помрачнел.
– Где ты, Теплиц?
Теплиц вышел из гаража и утер лицо промасленной тряпкой.
– Теплиц, у нас была радость в течение четырех часов тридцати минут!
Теплиц вскинул руки. На небе что-то заскрежетало, а под землей раздался грохот.
Гневу Теплица не было предела. Левой рукой махнул – крыло черных облаков заслонило горизонт. Правой – вскинулся восточный лес.
– Где психолог? – грозно спросил Теплиц.
– Учится на социального работника, публиковал книги, сейчас идет домой. Возможно, не психолог. Вера сказала, что психолог. Но Вера – дура, лечилась в молодости, ты же понимаешь.
– Вера – дура, – согласился Теплиц.
Дом у психолога был плохой – доски и опилки, а чердак в прошлом году осел.
– Ты накажи его Теплиц, – сказал я неожиданно.
Что-то во мне есть такое, противоречивое. Жалею, а потом махну рукой – всех в душу не примешь.
Теплиц не ответил мне, но двинулся к дому психолога.
Я пришел домой и пожарил треску. Только уселся за стол ужинать, как на краю деревни что-то загрохотало. Я выбежал на улицу и увидел летающие бревна. Возможно, это был дом Ивана. Я кинулся к месту события. Психолог стоял весь обожженный, лицо его было в ссадинах. Теплиц избил Ивана доской и отнял коробочку.
– Ты избил его, Теплиц?
В сугробе рыдали старухи. Дети ныли под заборами. Мужики не пили.
– Слушайте меня внимательно, граждане, – Теплиц строго обвел селян взглядом. – С сегодняшнего дня все будут ходить по струнке. Лягушкину выдам травматический пистолет. Любого психолога будет лишать глаз резиновыми пулями.
– Я буду зрения лишать? – спросил я.
– Ты будешь это. Ближайшая электричка в девятнадцать сорок. Мы привяжем Ивана в салоне, к ручке сиденья.
– Почему такое жестокое наказание? – захныкал Иван
– Брошюры твои пакостные! – заорали старухи. – Бога потерял! Своего написал!
Психолога увели на станцию. Лес опустили, горизонт расчистили.
– Не будет в нашем селе счастья! – громовым голосом объявил Теплиц.
– Почему? – спросила Валерия Петровна, бабушка из пятнадцатого дома.
– От счастья вы с ума сходите, дуры! На неделю снег с дождем, минус тридцать пять мороза и ветер двадцать метров в секунду. Треску сдать в магазин!
Я не знаю, кто такой Теплиц, но я полностью с ним согласен.
Я пришел домой и вырвал у тетки тарелку с рыбой.
– Рыбу сдать! Рыбу не есть! Готовь одеяла! Взбить подушку! Не мешать!
Из кармана моей фуфайки торчал травматический пистолет.
Завтра я иду в дозор и мне надо раньше лечь спать.