Я не знал, для чего меня вызвал Бобов двадцать девятого декабря прошлого года. Машину он не прислал. Я шел пять километров по заснеженным полям, радуясь, что сообразил надеть валенки. Над мясомолокозаводом стелился дым – литейные печи работали в три смены. Бобов сидел на двадцатом этаже здания администрации, в большом кабинете с полированными полами.
– Пришел, – сказал Бобов. – Присаживайся.
В кабинете была Лидка, что работала в овощном киоске. Странно, но люди опознаются по оплачиваемой деятельности. Про меня такого сказать определенно нельзя, поэтому чувствую себя неполноценным. Хочется встать и заявить:
– Прекратите. Я в первую очередь человек, а потом уже функция работодателя.
Лидка посмотрела на меня как-то сурово.
– Ты сильно-то не расслабляйся. Сейчас танцевать будем.

…а если тебя пощадят,
дойдёшь до тихого помещения на выходе с кладбища,
посередине помещения гранитная чёрная скамья,
где можно допить водку, если не взяла ещё

(с) Андрей Родионов

Автобус подвалил к кособокой остановке и выпустил меня на обледенелую кочковатую землю: здесь пригодился бы альпеншток и ведро песка. Город уютней трассы, там кроме кладбищ, гнилого бетона и мусора на обочинах – вообще ничего не было, а здесь все-таки красные пятиэтажки с узкими окнами, толстые трубы в драной теплоизоляции, разнесенные ветром помойки. Сразу понятно, почему квартиры такие дорогие. Так-то смотришь, какая может быть цена здешнему колхозу? Но ты подними бесплатную газету, отковыряй голубиный помет да прочитай: «три миллиона рублей».
Мне надо было на почту за посылкой – единственная цель визита в город.

Я шел в магазин и наслаждался той стадией осени, когда люди начинают сидеть дома: пронзительный ветер, облетевшие деревья, кое-где даже снег, не успевший растаять с утра.
Из-за угла дома номер восемнадцать выскочила пожилая женщина в сером свитере. Пробежав метров десять, она остановилась, обернулась и заорала невидимому собеседнику:
– Тридцать пять лет человеку, а болт открутить не может! Как же тебя воспитывали, скотина?! Во что ты играл в детстве? В кегли, что ли?
Из дома номер восемнадцать донесся свирепый мужской голос:
– Я плитку кладу, мать! Поняла? Плитку!
– Но болт, обычный болт? Что проще, взять отвертку и открутить?
– Я плитку кладу, штукатурю! Поняла?

Я смотрю через дверное стекло в прихожую. Краска на двери пожелтела, стекло в трещинах. Похожие двери часто валяются на помойках. Конечно, они чужие и, возможно, заразные, а моя родная и здоровая, но такая же убогая.
Оторвать да выкинуть, но только не сейчас, может, через полгода. Пол тоже скрипит. Отодрать доски, заказать другие, распилить, уложить, а может и не надо.
Когда что-то болит, все вокруг отвратительно. У меня ноет зуб.
Я завариваю корень солодки, развожу соль и соду. Денег на врача пока нет – брать стали по семь тысяч, хотя год назад еще по пять. Через неделю, когда дадут зарплату, зуб пройдет сам. Там видно будет, чего с ним делать, а может и ничего. Да и вообще – жили же как-то люди и без врачей, в пещерах, даже Ленин в Октябре ходил с повязкой, пускай у него ничего не болело, но все же кадры показывают уровень стоматологии той эпохи.

Я вспомнил времена, когда мог залезть на шкаф и читать книгу.
Даже занозистая верхняя доска меня не очень беспокоила, а исключительное положение давало невиданные права: иногда я просил родственников подать кофейник с кипяченой водой или бутерброды. Все понимали, что лучше служить мне сейчас, чем прислуживать в больнице позже – спрыгивал я бестолково: летел по инерции через всю комнату, разрушая жилую инфраструктуру и калечась.
Однажды я пришел домой и увидел на шкафу средней величины черный гроб.
– Почему гроб на шкафу? – строго спросил я у родственников.

На улице было прохладно, после месяца изнуряющего пекла выдалась нормальная неделя. Мы с Норой сидели на веранде и ели грибной суп. Давно мечтали поесть супа, но в жару едят окрошку, а мне она кажется сырой и какой-то недоваренной. Я не люблю окрошку.
– Сегодня не могла дозвониться до одного человека. То «занято», то «недоступен». Потом сам перезванивает и говорит:
– Извините, у меня симка моросит.
Я чуть не подавился и переспросил:
– Чего симка?
– Моросит. Симка моросит.
Нора неуверенно засмеялась, а потом уставилась в тарелку.
– А меня тетка послала в город оплатить электричество, чтобы не по квитанции, а сколько реально накапало. Заплатил, а до поезда еще часа три. Зашел в гламурное кафе в самом центре, прошу официантку обычный чай без трав и дополнений. Она улыбнулась такая и говорит:
– Не ссы.
Нора оторвалась от тарелки и удивленно посмотрела на меня.
– Так и сказала?
– Так и сказала.
Суп доедали в тишине. За окном ползли тучи, орала какая-то баба, гремел тележкой сосед, а в сыроежках попадался песок.
Мне кажется, нам всем скоро конец.

На чердаке было холодно, мы лежали на диване под двумя одеялами.
Нора смотрела «Снежное шоу с Вячеславом Полуниным». Клоуны были двух видов: желтые в мешках и зеленые с ушами. В антракте клоуны полезли по рядам, разбрызгивая воду и рассыпая перья. Один зритель был против намокания и отталкивал клоуна, за что получил утроенную дозу воды.
Я решил немного поспать и закрыл глаза.
Мне вспомнилось, как однажды поехал покупать старенький ноутбук в город. Во-первых, у меня никогда не было ноутбука, и мне было интересно им обзавестись. Во-вторых, хотелось иметь компьютер для работы с текстами, где ничего не отвлекает, нет графических программ, игр и браузера с сотней вкладок.
Я представлял, как сажусь утром на веранде, открываю ноутбук и набираю заметки с мыслями и переживаниями. Складываю заметки в папочку, и через какое-то время у меня образуется фундамент – «рабочие материалы писателя». Когда соберется много заметок – напишу роман.