– Не приобрести ли нам сушилок всяких разных? – сказала как-то тетка.
На следующий день я зашел в хозяйственный магазин. Сушилка для одежды – это такая проволочная конструкция с откидными крыльями. Если раскорячить на всю ширину, можно осушить около двадцати погонных метров ткани (так было написано на рекламной бирке).
Возле прилавка девушки обсуждали сериал:
– Мать ей говорила: учись, учись, учись, а она раз – и одержимая. Вселился в неё этот, значит, покажите вон ту кастрюльку, пожалуйста, на мать кидается.
Я приобрел сушилку и пошел домой. Некоторые бабки заинтересованно посматривали.
– Можно сказать, профессиональная, – бормотал я. – Двадцать метров.
Есть в сушилках что-то отвратительное, как и в некоторых других бытовых вещах. Я не люблю огромные алюминиевые кастрюли, поддоны для плиты, ковши… Большие такие ковши, которыми зачерпывают из баков плесневелые грузди, перекладывают в мешки, чтобы унести на помойку, вместе с мокрым и гнилым бельем, забытым в обширных тазах по причине внезапного пьянства.

Там на тёмном на дне души несчастной
Спит поверженный зверь.
Бой неравный, но небеса согласны,
И распахнута дверь.

(с) “Кукрыниксы”

В юности я как-то увлекся конторским делом. Мне нравилось пробивать в бумаге дырки с помощью дырокола, ставить печати и штампы, использовать скоросшиватель, писать приказы чернилами, заводить дела. Родители были далеко, в другой стране. Им нельзя было позвонить. Сестру они взяли с собой. Через полгода сестра вернется, но не домой, а в город Н., – в нашей школе не было старших классов.
Я выклянчил у тетки (она еще работала) десяток картонных папок, пачку желтоватой бумаги в жирную линейку, а также несколько видов медицинских бланков. Меня увлекало волшебство, с каким бумага превращается в документ: всего-то надо изложить факты злоупотреблений, скрепить подписью и печатью, поставить пару штампов о надлежащем уровне секретности, подшить в папку и бросить в ящик стола. Когда в столе лежит дело, где перечислены все грехи тетки, включая воровство канцелярских принадлежностей из муниципального медучреждения, ощущаешь себя властителем судеб. Я сидел, посмеивался, выдвигал и задвигал ящик, перелистывал дело, качал головой, вздыхал.
– Что же нам с вами делать, Мария Сергеевна? – бормотал я.

Если посмотреть из воображаемого вертолета, можно разглядеть в центре поселка невысокую сцену. Вокруг стоят сельчане. Ближе к краю – небольшие черточки прилавков, где продают мед, мороженое и ковры.
Коврами в поселке заправляет предприниматель Толя, его магазин находится на втором этаже облезлого особнячка из красного кирпича. По праздникам Толя продает ковры выездным способом.
На сцене размещен большой шар из серого картона, в него заходят обрезки разноцветных шлангов. Лектор рассказывает научные вещи:
– Мы тоже внутри сферического объема. Представьте черную зеркальную поверхность, на которой много таких шаров. В каждом своя вселенная.
После лектора на сцену вылезли норвежцы: вокалистка в черном платье с бретельками, два лохмача с длинными гитарами, барабанщик с обнаженным торсом.
– “Мое имя Безмолвие”! – выкрикнул распорядитель мероприятия. – Исполняют гости из далекой норвежчины.

На меня смотрела лошадь.
Прислонялась губами к стеклу и водила нижней челюстью, будто просила чего-то. Я зачерпнул из солонки горсть соли, выставил руку в форточку и разжал ладонь.
Лошадь довольно зафыркала.
Еще два черных коня под траурной сетью тянули платформу с гусеницей Мордаблой.
Повозку сопровождали односельчане. Трех лошадей запрягают для веселых мероприятий, а двух – для грустных, например похорон или проката Мордаблы. Тогда одна лошадь гуляет сама по себе и заглядывает в окна.
Я подставил табуретку, высунулся и крикнул:
– Опять вы Мордаблу поволокли?!

Я не знал, для чего меня вызвал Бобов двадцать девятого декабря прошлого года. Машину он не прислал. Я шел пять километров по заснеженным полям, радуясь, что сообразил надеть валенки. Над мясомолокозаводом стелился дым – литейные печи работали в три смены. Бобов сидел на двадцатом этаже здания администрации, в большом кабинете с полированными полами.
– Пришел, – сказал Бобов. – Присаживайся.
В кабинете была Лидка, что работала в овощном киоске. Странно, но люди опознаются по оплачиваемой деятельности. Про меня такого сказать определенно нельзя, поэтому чувствую себя неполноценным. Хочется встать и заявить:
– Прекратите. Я в первую очередь человек, а потом уже функция работодателя.
Лидка посмотрела на меня как-то сурово.
– Ты сильно-то не расслабляйся. Сейчас танцевать будем.

…а если тебя пощадят,
дойдёшь до тихого помещения на выходе с кладбища,
посередине помещения гранитная чёрная скамья,
где можно допить водку, если не взяла ещё

(с) Андрей Родионов

Автобус подвалил к кособокой остановке и выпустил меня на обледенелую кочковатую землю: здесь пригодился бы альпеншток и ведро песка. Город уютней трассы, там кроме кладбищ, гнилого бетона и мусора на обочинах – вообще ничего не было, а здесь все-таки красные пятиэтажки с узкими окнами, толстые трубы в драной теплоизоляции, разнесенные ветром помойки. Сразу понятно, почему квартиры такие дорогие. Так-то смотришь, какая может быть цена здешнему колхозу? Но ты подними бесплатную газету, отковыряй голубиный помет да прочитай: «три миллиона рублей».
Мне надо было на почту за посылкой – единственная цель визита в город.

Я шел в магазин и наслаждался той стадией осени, когда люди начинают сидеть дома: пронзительный ветер, облетевшие деревья, кое-где даже снег, не успевший растаять с утра.
Из-за угла дома номер восемнадцать выскочила пожилая женщина в сером свитере. Пробежав метров десять, она остановилась, обернулась и заорала невидимому собеседнику:
– Тридцать пять лет человеку, а болт открутить не может! Как же тебя воспитывали, скотина?! Во что ты играл в детстве? В кегли, что ли?
Из дома номер восемнадцать донесся свирепый мужской голос:
– Я плитку кладу, мать! Поняла? Плитку!
– Но болт, обычный болт? Что проще, взять отвертку и открутить?
– Я плитку кладу, штукатурю! Поняла?

Я смотрю через дверное стекло в прихожую. Краска на двери пожелтела, стекло в трещинах. Похожие двери часто валяются на помойках. Конечно, они чужие и, возможно, заразные, а моя родная и здоровая, но такая же убогая.
Оторвать да выкинуть, но только не сейчас, может, через полгода. Пол тоже скрипит. Отодрать доски, заказать другие, распилить, уложить, а может и не надо.
Когда что-то болит, все вокруг отвратительно. У меня ноет зуб.
Я завариваю корень солодки, развожу соль и соду. Денег на врача пока нет – брать стали по семь тысяч, хотя год назад еще по пять. Через неделю, когда дадут зарплату, зуб пройдет сам. Там видно будет, чего с ним делать, а может и ничего. Да и вообще – жили же как-то люди и без врачей, в пещерах, даже Ленин в Октябре ходил с повязкой, пускай у него ничего не болело, но все же кадры показывают уровень стоматологии той эпохи.