Первая кнопка

Все жители нашего поселка вчера выбежали на улицу, чтобы разглядеть огромную черную воронку, опускавшуюся с неба. Некоторые старухи видели святые лица, я же разглядывал Теплица, он стоял возле забора, крутя на пальце связку ключей.
Вероятно, Теплиц нажал на своем брелке первую кнопку, потому что эффект от нажатия второй бывал другой: солнце, насекомые, запах сена.
Я подошел к Теплицу и спросил его:
– Ты нажал на первую кнопку, Теплиц?
– Да, я нажал на кнопку.
Мне стало страшно.
Когда нажимается первая кнопка, остается не так много времени, прежде чем черная воронка уничтожит нас всех.
Бабушки запели, вроде бы, такие песни зовут поворотными хоралами. Лицо обращено к востоку, бледнеет кожа, слюни замерзают на губах, туловище тянется то к земле, то к небу.
– Адский электромагнит! – закричал мужик из восемнадцатого дома.
Мужику мерещится магнит, потому что он – электрик.
Кто не электрик – видит диэлектрические ужасы. Учительница тонет в красных чернилах, плотника затягивает циркулярная пила, бабушек несет на небо – там много лиц, перевитых атласными лентами. Все надежды старух связаны с парчой и шелками, а накрывают в лучшем случае батистом.
Черная воронка приближалась к поселку, засасывая окрестные поля и леса.
Кутаясь в шаль, выползла Нора, поэтесса. Она видит такие кошмары, что и не снились большинству. Ночные хождения по комнате, кружки с кофе, дым сигарет – все это истончило психику женщины. Мне жалко Нору. Могла бы еще писать и писать.
– Воздевать будут? – спросил Теплиц.
– Кого? – испугался я.
– Руки. К небу же обычно воздевают. Если не воздевают, значит еще не все потеряно. А это не так.
– У нас есть надежда не воздевать, Теплиц?
– Абсолютно никакой. Кнопка нажимается один раз и отключается навсегда.
– Кто ты Теплиц?
Целый год я думаю о Теплице.
Не думать о нем, значит не думать вообще. Другие мысли не идут. Приваривал ли я трубу, относил секцию нагревательного элемента соседям, сидел на куче кирпича – все равно думал о Теплице.
Природа Теплица мне не ясна.
Первой воздела руки старушка в сиреневой кофте. Воздела и закричала:
– Помилуй, спаси и помилуй!
– Будут, – сказал Теплиц.
Воронка ворвалась в село.
Воздух помутнел и сгустился. Я видел кусок забора, плавно поднимающийся ввысь, видел, как Нора одной рукой придерживает шаль, а другой держится за молодую березку.
Прямо над домом висел вертолет, в боковом люке тлели чьи-то внимательные глаза. Человек держал в руках ружье и целился в Теплица.
– Промахнется! – закричал Теплиц.
Стрелок промахнулся и попал в меня. Я видел, как из фуфайки вылезла желтая вата, а потом из дырок потекла черноватая кровь. Я глянул под ноги – кровь покраснела, будто и не моя вовсе.
– Тебя ранило! – сказал Теплиц и куда-то исчез.
Поэтессу засосало на небо, а старуха с воздетыми руками напоролась на тополиные ветки и висела, будто испорченная кукла. Выбор стихии меня озадачил, но думать было некогда.
– Демоны! Демоны! – орал кто-то живой.
Вертолет упал на соседней улице, подняв тучу огненного дыма.
Силы покидали меня, захотелось прилечь и немного поспать. Я бухнулся в сугроб, провалившись неожиданно глубоко, так, что наружу торчали только ноги. Я подумал о ботинках. Есть ботинки, которым сносу нет. Но что происходит с ними, если снос происходит с владельцами обуви?
– Кто ты, Теплиц? – прошептал я.
Под снегом кто-то завозился и лизнул меня теплым шершавым языком:
– Бе-е, бе-е!
Последнее, что я запомнил – это отвратительный запах паленой шерсти и вонючее коричневое копытце под носом. Возможно, козлиное.