Температура

Это было пять дней назад. Сидел я на стуле, книгу электронную почитывал, и вдруг почувствовал, что за моей спиной что-то вращается. Я обернулся и увидел большой черный обод с зубцами.
Обод был частью большого колеса, уходящего в пол. Пространство внутри обода было искажено, цельность предметов больше не обеспечивалась инерционностью зрения – все разбивалось на отдельные ниточки и палочки.
Я присмотрелся к ободу и увидел маленьких черных людей, они держали поводья, которые уходили к моей переносице. Некоторые поводыри были одеты в меховые эскимосские шубы.
Я сходил за градусником и померил температуру, организм был раскален до тридцати девяти градусов. Я вскинул руки к потолку и мысленно вознес несколько черных стихотворений, чтобы древесные сучки съежились и выпустили часть внутреннего тепла. Но в круговые щели тут же хлынул морозный воздух и я понял, что околеваю от холода. Обод вращался все быстрее и быстрее, наконец, в изъеденном пространстве появился большой заснеженный конь.
Я бросился на диван и накрыл голову подушкой. Нос уперся в спинку, но я был не в силах сдвинуться назад – это на самом деле очень трудно сделать даже здоровому человеку. На мою беду в спинке оказался небольшой переключатель, открывающий подачу воды. Из диванных пуговиц хлынула ржавая жидкость. Я почувствовал себя бутербродом, который быстро несется в селевом потоке.
Проплывая по улицам поселка, я разглядел молдаванина на соломенной крыше. Он опирался на заткнутую дыней трубу и вглядывался в горизонт, откуда выходили черные чесальщики.
Монстры были огромного роста и держали в руках кривые зубастые скобы. Чесальщики синхронно терзали поверхность земли, выдирая с корнями деревья, кустарники, и прошлогоднюю полынь. Усилием воли я оторвался от дивана и поплелся на кухню, в поисках людей. Но людей нигде не было, только в углах коридора стояли небольшие золоченые столбики, от которых тянулись чугунные цепи, словно вся территория дома была объявлена ритуальной зоной.
Я даже разглядел за окном экскурсовода с лопатой. Она быстро выкапывала прямоугольник в снегу, а рядом стояли тени Издохлана и от нетерпения клацали мемориальными чеснокодавками с золотыми кистями.
На кухне я обессиленно опустился на диванчик и вознес еще парочку черных стихотворений в потолок. Никто не пришел. Тогда я открыл холодильник, и, пытаясь не смотреть вниз, где в большой кастрюле поспевал черный студень, вытащил коробку с лекарствами. Внутри лежала бутылочка с розовой жидкостью и маленькая ложка для карликов. Я не понял сразу, надо ли этой ложечкой заливать жидкость в нос, или капать на язык, и пока думал, меня кто-то схватил за шиворот и оттащил от холодильника. Это была обеспокоенная родственница. Она не хотела, чтобы я выпил ее радиоактивное лекарство. В голове кто-то поучал: тетрациклин, тебе нужен тетрациклин.
– Мне нужен тетрациклин, – сказал я родственнице.
Родственница странно на меня посмотрела и куда-то ушла. В это время я уже лежал без сил на полу, и видел перед собой страшные картины. Обод сужался, зубья температуры терзали меня, а душа билась как чайка, пытаясь вырваться на просторы. Но, я ее не отпускал. Держал за лапку, а птица от возмущения клевала меня в кулак.
– Чайка, чайка, – молил я, – не уходи.
И она не ушла. Втянулась в руку и принялась истерично долбить клювом обитые сосудами стенки черепа. В позвоночнике сипел кипящий мозг, дрожали ноги и руки, а в глазах шелестела черная блестящая пелена. И тогда мне сказали: ты заболел. Родственники это были или черные эскимосы – мне неведомо. Меня напоили тетрациклином и дали большую зеленую таблетку. Я лег на диван и стал болеть. И пять дней мне было плохо. Я мечтательно смотрел на компьютер, но не мог им воспользоваться. Стоило мне сесть на стул, как в голове просыпалась чайка и долбила мозг. И сейчас я не могу уверенностью сказать, выздоровел я, или еще нет, потому что бывает вторая волна, и третья.