Вкус культуры

Однажды мы засиделись в гараже дольше обычного.
Антон Павлович никак не мог доварить кронштейн для гастронома. Две морозильные камеры должны быть установлены к четвергу, иначе нам обеспечены неприятности.
– Выйду, воздухом подышу, – сказал я.
– Давай, возьми шапку, костыль и уходи, ступай не оглядываясь, уйдешь далеко – вот и славно, – сказал Антон Павлович.
Ворота нашего гаража выходят на пустырь, сейчас там лежит снег, но летом растут ромашки и полынь. Иногда мне кажется, что пришельцы никогда не прилетали: тот же поселок, те же люди. Нора опять написала стих, Антон Павлович сочинил новую пьесу, я напечатался в районной газете.
До посещения пришельцев я был уверен в существовании городских цивилизаций, но оказалось – провинция последний оплот культуры. Пришельцы рассказали нам о порабощении городских жителей, о смерти поэтов, музыкантов и художников в застенках орбитальной тюрьмы «Земля-Сортировочная» три года назад.
– Вы тоже все умрете, – сообщили пришельцы.
Мы сделали выбор. Если больше некому, значит – нам. Стихи писать проще всего, главное, чтобы рифма была. Желательно – не банальная. «Убит поэт, скорбит орбита» – это мое.
Когда тебе вечно каркают в ухо, работать в сфере культуры очень нелегко.
Пришла Нора, под глазами мешки, тушь размазана по щекам. Опять, наверное, плакала. Стоит, ждет Антона Павловича. Тот, наконец, доварил кронштейн, запер гараж, поцеловал Нору в лоб, приобнял.
– Пойдемте.
Сидим на веранде, пьем чай, разговариваем.
– Как движется работа над романом? – спрашивает Нора.
– Пишу пьесу, – хмуро отвечает Антон Павлович.
– Ах, вот как! Про что же на этот раз?
– Про Москву, Нора Вадимовна. Про Москву. Про оскопление великой столицы. Знаете, Норочка, я подумал, что лучше всего будет показать Москву еще культурно живой. Пусть их. Я не напишу про мертвых, нет, они меня не заставят!
Нора не сдержалась, заплакала. Двоюродный племянник Норы десять лет назад уехал в Москву, и дернул его черт заняться шестиструнной гитарой! Всей группой и забили на мясо.
– Столько лет живем, – вскинулся Антон Павлович, – а только и одно – все пьют, спят и гадят. Родятся другие и, чтобы не одуреть от скуки, занимаются тем же: пьют, гадят и спят-с!
– Полноте, Антон Павлович. Давайте лучше про политику, – сказал я.
– Что же?
– А вот, дословно цитирую, – я открыл в мобильном телефоне браузер и загрузил нужную страницу: «В современных условиях о культуре нужно забыть во благо еще живых избирательных преференций».
– Ссыкливые проститутки! – гневно выругался Антон Павлович.
– Давайте не будем о политике, – поморщилась Нора. – Право, какая же это грязь!
– Не о политике? О чем же? – я задумался. – Ну, вот вам тема. Был я обычным сварщиком, подключился к интернету, обрел сеть. Знание дало мне силу, силу творить. Особенно когда маститых конкурентов инопланетяне убили. Жестокие слова, но так намного легче пробиваться. Иначе я бы и начинать не стал. А как шли к искусству вы, Нора?
– Ах, Лягушкин, ну как я шла? Я никуда не шла, но… пришла.
– Телевизор смотрели? – спросил Антон Павлович.
– Смотрела, Тоша, смотрела. Писала потихоньку вместе со всеми в гастрономе, но никогда и не помышляла о том, что придется сочинять всерьез. Странно так, муторно. Пляски на костях, вам не кажется?
– Мне не кажется, – ответил я уверенно, – я Пушкина не убивал.
– Нора! Вы нам сегодня почитаете? – предложил Антон Павлович.
– Право, как-то не время…
– Время, матушка, время. Скоро и нас отвезут в космос. Читайте, не стыдитесь. Здесь все свои.
Нора встала, оправила подол черного платья, стала читать по-английски.
Стихи разбудили во мне страсть, затушевали природную застенчивость, я вскочил на табурет и громко продекламировал кусок собственной оды. Прочитал так, как до этого никогда не читал: сказал все –  про медицину, ночь,  источники искусственного освещения.
– А уже летят перелетные птицы, – повторил мою строку Антон Павлович.
Таким я его и запомнил (впрочем, ненадолго): пенсне, кожаная кепка, синий ватник, оттеняющий благородное лицо.
В дверь не стучали, вынесли с петель, грубо вошли. Страшные, в касках, клювы как у пеликанов, а на глазах инфракрасные очки. Выбросили жужжащую скрутку, вот уже проволока опутала туловище, схватила за шею. Боже, как трудно дышать!
Пришельцы деловито скребли когтями, что-то щебетали, вынося наши брикетированные тела в грузовой ракетный катер.
– Как вы думаете, Тоша, почему они нас уничтожают? То быдло, что валяется в канавах пьяное, что спит и гадит, им не по вкусу. А мы? Чем провинились мы? – воскликнула Нора.
Анатолий Павлович возился в скрутке, пытаясь расположиться удобнее.
– Птица моя белая, что же вам сказать? Культура кем-то создается и, соответственно, кем-то потребляется. Мы по разные стороны баррикад, вот и все.
– Культурным быть не западло, ведь это поднимает ввысь, – продекламировал я.
Похоже, это был мой последний стих.
Нора опять заплакала, но ее всхлипывания потонули в реве ракетных двигателей.

В тексте использованы переиначенные строки из творчества Пастернака, Блока и Чехова.