Выбор Бобова

Я не знал, для чего меня вызвал Бобов двадцать девятого декабря прошлого года. Машину он не прислал. Я шел пять километров по заснеженным полям, радуясь, что сообразил надеть валенки. Над мясомолокозаводом стелился дым – литейные печи работали в три смены. Бобов сидел на двадцатом этаже здания администрации, в большом кабинете с полированными полами.
– Пришел, – сказал Бобов. – Присаживайся.
В кабинете была Лидка, что работала в овощном киоске. Странно, но люди опознаются по оплачиваемой деятельности. Про меня такого сказать определенно нельзя, поэтому чувствую себя неполноценным. Хочется встать и заявить:
– Прекратите. Я в первую очередь человек, а потом уже функция работодателя.
Лидка посмотрела на меня как-то сурово.
– Ты сильно-то не расслабляйся. Сейчас танцевать будем.
Бобов вышел из-за стола, схватил Лидку за плечи, немного потряс, а потом увлек в замысловатый пируэт. Лидка скрипнула туфлями и ловко вписалась в упражнение. Танец происходил в полной тишине. Я уважительно смотрел на причуду Бобова, но Лидку немного презирал. Путь из киоска к директору не может быть приличным.
Бобов казался умелым танцором: полнота ушла, а костюм заиграл, заискрился благородными волнами.
– Не хочешь сам повеселиться? – крикнул Бобов.
Валенки хорошо скользили по полу, поэтому я просто ездил туда и сюда мимо танцующей парочки, пока Лидка не схватила меня за горло:
– Ты на каток, что ли, пришел?
– Музыку хоть включите.
Бобов засмеялся, но музыку запустил. Где-то за шторами были спрятаны мощные колонки. Я узнал композицию из клипа, где Джулиан Касабланкас изображал стойкого оловянного солдатика сразу в двух копиях: восковой и телесной. Нора очень любила эту песню и часто включала на ноутбуке.
– Мелодия очень нежная, – сказал Бобов.
Кое-как у меня получилось танцевать, но такого унижения я никогда не испытывал. Как известно, гравитация не только инерции подобна, но и стеснительности. Руки-ноги будто из чугуна, мне кажется, что все на меня смотрят и смеются. Рабская, конечно, психология: никак не выделяться, не занимать больше площади, чем определено расчетным состоянием будущего положения в гробу. Бобов же бросает вызов смерти и даже в Лидку вдувает жизнь.
Когда все закончилось, в глазах директора мясомолокозавода стояли слезы.
– Дорогие мои, приходите еще. Я – всегда. Ничего человеческого. Ничего настоящего. Тебе водка, Лягушкин. Лидии – шампанское. Возьмите.
Назад по сугробам мы с Лидкой шагали вместе, звеня бутылками в белом полиэтиленовом пакете.
Я уже не считал Лидку падшей. Тут крылось что-то другое.
– Лидка, – сказал я. – Он нас позвал, чтобы сжечь. Как танцовщицу и солдатика. Чтобы бы мы в печке лежали и плавились. Почему же отпустил?
Лидка поджала губы и как-то странно на меня посмотрела.
– Думаешь, отпустил? – прошептала женщина.
Мы стояли до вечера под кривой одинокой березой, мешая водку с шампанским, заедая снегом и березовыми сережками, ужасаясь тому, что случилось или не случилось в кабинете Бобова.